До ЛаВея: теистическое почитание Дьявола в западном эзотеризме и спорные претензии Церкви Сатаны на слово «сатанист»

Церковь Сатаны, возглавляемая Питером Гилмором, пишет на своем веб-сайте, что духовных сатанистов нельзя называть «сатанистами» в общепринятом смысле. Оказывается, Американская Церковь Сатаны объявила войну духовным сатанистам по всему миру и присвоила и узурпировала общепринятые термины. URL: https://churchofsatan.com/faq-fundamental-beliefs/

Когда большинство людей слышат «сатанизм», они представляют себе Церковь Сатаны Антона ЛаВея, основанную в Сан-Франциско в 1966 году — организацию, которая открыто не верит в существование Сатаны как реального существа. Но идея рассматривать Сатану или сатаноподобного враждебного духа как реальный объект почитания намного старше 1966 года, даже если до появления ЛаВея она никогда не принимала форму крупной централизованной организации. В этой статье более подробно, чем позволяет краткий обзор, рассматривается более старая, теистическая нить почитания дьявола в западном эзотеризме, а затем подробно анализируется действительно спорный вопрос: выдерживает ли проверку утверждение Церкви Сатаны о том, что только она имеет законное право на слова «сатанизм» и «сатанист» — одновременно отвергая веру в Сатану, которую эти слова, по-видимому, описывают.

Почитание дьявола до 1966 года: что на самом деле показывают исторические данные

С самого начала стоит честно признать, насколько скудны и разрознены эти данные. В целом, исследователи новых религиозных движений сходятся во мнении, что нет достоверно задокументированных случаев непрерывной, самоидентифицирующейся «сатанинской» религиозной традиции до Церкви Сатаны Лавея — большая часть того, что называлось «сатанизмом» до 1966 года, существовала либо как обвинение со стороны посторонних (инквизиторов, охотников на ведьм, моральной паники), либо как разрозненные, недолговечные, плохо задокументированные индивидуальные и групповые практики. Это замечание важно, поскольку значительная часть популярных «историй сатанизма» преувеличивает степень организованности или непрерывности всего этого, часто сшивая воедино несвязанные эпизоды, разделенные столетиями, в ложное повествование о непрерывной традиции. С учетом этого предостережения, несколько подлинных прецедентов заслуживают подробного изучения, поскольку вместе они устанавливают нечто реальное: теистическое почитание дьявола — это не то, что Лавей изобрел в 1966 году, даже если именно он создал вокруг этого первую крупную, долговечную, публично заметную организацию.

Традиция гримуаров и народные договоры с демонами

Задолго до того, как какая-либо организованная религия использовала слово «сатанист», европейская народная магия и литература, основанная на гримуарах, описывали практику призывания и ведения переговоров с Сатаной или подчиненными демонами для достижения определенных, часто корыстных, целей: богатства, власти, мести, запретного знания. Такие тексты, как «Великий гримуар» — руководство, якобы обучающее призыванию демона Люцифуга Рофокала посредством ритуала заключения договора, — и более широкая традиция повествования о фаустовских договорах широко распространялись, по крайней мере, с шестнадцатого века, питая богатый пласт литературы, драматургии и народных верований в Германии, Франции и за ее пределами. «Доктор Фауст» Кристофера Марлоу (ок. 1592 г.) драматизировал этот сюжет о договоре для английской сцены; «Фауст» Гёте сделал то же самое для немецкой литературы более чем два столетия спустя. Ничто из этого не представляло собой организованную религию в современном понимании, и большая часть существовала скорее как фольклор, поучительные истории и литературные фантазии, чем как задокументированная реальная практика — сами гримуары часто были скорее идеалистическими, чем практическими, их копировали и переписывали люди, которые, возможно, никогда не пытались совершать описанные ритуалы. Но эта традиция представляет собой старую и подлинно теистическую нить: во внутренней логике этих текстов и верований, окружающих их, Сатана рассматривался как реальная, подлежащая обсуждению и могущественная сущность — не психологический символ потакания своим желаниям, а реальный сверхъестественный противник, способный даровать реальные результаты в обмен на что-то ценное, обычно на душу.

Французский декадентский оккультизм XIX века

Париж 1880-х и 1890-х годов породил подлинную, хотя и туманную и сильно мифологизированную, субкультуру вокруг таких фигур, как католический священник-отступник Жозеф-Антуан Буллан, возглавлявший небольшую мистическую секту и обвиненный конкурирующими оккультистами — включая видного мага Станисласа де Гуайту — в проведении черных месс и сексуально-магических ритуалов, предназначенных для призыва демонических сил в целях исцеления и духовных практик. Это обвинение положило начало тому, что историки оккультизма иногда называют «Войной роз и лилий» — ожесточенной и отчасти публичной вражде между окружением Буллана и розенкрейцерской фракцией де Гуайты, каждая из которых обвиняла другую в использовании черной магии. Писатель Ж.-К. Гюисманс, лично контактировавший с окружением Буллана, изобразил эту среду в своем романе 1891 года «Там внизу» (Là-Bas), содержащем подробное, театрально яркое описание черной мессы — один из наиболее читаемых литературных источников, описывающих, как должен выглядеть «сатанинский ритуал», и образ, который с тех пор формирует общественное представление об этой теме.

Насколько это отражало реальное теистическое поклонение дьяволу, насколько это было оккультным соперничеством и клеветой между конкурирующими эзотерическими фракциями, борющимися за авторитет и репутацию, и насколько это было откровенным литературным преувеличением Гюисманса и других, действительно трудно определить на данном историческом расстоянии — сохранившиеся источники носят враждебный, сенсационный характер и часто написаны людьми, непосредственно заинтересованными в дискредитации своих соперников. В этот период также зародилась печально известная мистификация Лео Таксиля: начиная с 1885 года, писатель Лео Таксиль сфабриковал тщательно продуманное, полностью вымышленное разоблачение, утверждая, что масонство контролируется сатанинской сектой под названием «Палладиум», с вымышленными верховными жрицами и демоническими церемониями. Это обмануло католическую прессу и даже вызвало комментарии Папы Льва XIII, прежде чем Таксиль публично признал в 1897 году, что он все это выдумал как тщательно продуманную шутку за счет Церкви. Этот эпизод является полезным и важным предостережением для всех, кто изучает этот период: значительная часть того, что распространяется как «история сатанизма» конца XIX века, является недостоверной, а некоторые факты выдуманы с нуля специально для того, чтобы произвести сенсацию, продать газеты или поставить конкурентов в неловкое положение.

Fraternitas Saturni

Основанное в Германии в 1926 году Эугеном Гроше (известным под магическим именем Грегор А. Грегориус), Fraternitas Saturni («Братство Сатурна») было церемониальным магическим орденом, который включал в себя символику Люцифера и Сатурна в синкретической системе, опирающейся на ритуальную магию в стиле «Золотой Зари», астрологию и гностическую дуалистическую космологию. Орден разработал сложную инициационную структуру, основанную на ступенях, и создал собственный свод ритуальных текстов и космологических сочинений, рассматривая Сатурн — ассоциируемый в его системе с Люцифером как источник просветления, а не чистого зла — как подлинную космическую силу, с которой следует взаимодействовать посредством структурированной магической практики, а не просто символически созерцать. Орден не называл себя «сатанистским» напрямую, и его отношения с Люцифером были скорее астрологически-космологическими, чем религиозными, в том смысле, в каком более поздние теистические сатанистские группы будут определять свои отношения именно с Сатаной. Но это представляет собой реальное, задокументированное, организованное оккультное сообщество, действовавшее за четыре десятилетия до Лавея, которое рассматривало свои центральные символические фигуры как подлинно могущественные силы, с которыми нужно работать ритуально — ближе по духу к теистической церемониальной магии, чем к более позднему психодраматическому материализму Лавея, и оказало прямое влияние на более поздние немецкие и более широкие европейские оккультные движения, которые более явно идентифицировали себя как сатанинские.

Мария де Нагловска и Братство Золотой Стрелы

Пожалуй, самым сильным и конкретным прецедентом до Лавея является Мария де Нагловска, русская оккультистка, мистик, журналистка и поэтесса, которая, бежав от большевистской революции, поселилась в Париже и к началу 1930-х годов основала и возглавила инициатическое общество под названием La Confrérie de la Flèche d'Or (Братство Золотой Стрелы), действовавшее примерно с 1932 по 1935 год. Нагловска открыто и публично называла себя «сатанинской женщиной» Монпарнаса и провозглашала себя «жрицей Сатанинского Храма Парижа» — формулировки, которые предшествуют Церкви Сатаны Лавея более чем на три десятилетия и непосредственно предвосхищают как самоидентификацию «сатанинской», так и, что поразительно, даже конкретное выражение «Сатанинский Храм», которое совершенно другая организация примет примерно восемьдесят лет спустя.

Теология Нагловской, которую она называла «Третьим отрезком Троицы», утверждала, что Святой Дух классической христианской Троицы следует понимать как женское и божественное начало само по себе, и что духовное возрождение мира требует ритуального примирения света и тьмы, мужских и женских сил посредством священной сексуальности. В рамках этой концепции Сатана — или Люцифер — представлялся не как чистое зло, а как реальная духовная «сила молнии», способная объединять божественные противоположности посредством плотских, ритуализированных действий; сообщается, что церемонии её ордена включали сложные ритуалы сексуальной магии и символические акты ритуального повешения, призванные вызвать измененные состояния сознания в целях духовного преображения. Это было, по любому разумному определению, теистическое взаимодействие с сатанинской символикой — Нагловская рассматривала силы, с которыми работала, как подлинно реальные и духовно могущественные, а не как литературные или психологические метафоры для атеистической философии эгоизма.

Круг общения Нагловской привлекал видных участников и наблюдателей из парижской интеллектуальной и художественной жизни, включая, по сообщениям, контакты с философом-традиционалистом Юлиусом Эволой, фотографом Ман Рэем и писателем-сюрреалистом Андре Бретоном, что прочно помещало ее в ту же более широкую парижскую оккультно-художественную среду межвоенного периода, которая также породила основные течения сюрреализма. Она издавала оккультную газету «La Flèche» в двадцати выпусках в период с 1930 по 1935 год, которая продавалась на улицах Монпарнаса и по почтовой подписке, а также перевела на французский язык более ранний американский текст Паскаля Беверли Рэндольфа о сексуальной магии «Magia Sexualis» — перевод, который, что примечательно, является единственной сохранившейся версией этого текста, поскольку английский оригинал был утерян. Современные академические исследования эзотеризма и гендера, включая книгу Пера Факснельда «Сатанинский феминизм» (2017), с тех пор анализируют работы Нагловской именно как пример теистической сатанинской инверсии, используемой в эмансипационных, протофеминистских целях — рассматривая традиционное противостояние Сатаны религиозной и патриархальной власти как подлинный духовный ресурс для освобождения женщин, за десятилетия до второй волны феминизма и более чем за три десятилетия до существования Церкви Сатаны.

Офитский культ Сатаны

Еще один четко задокументированный прецедент — это небольшая группа Герберта Артура Слоуна, основанная в Толедо, штат Огайо, в 1948 году — почти за два десятилетия до Церкви Сатаны. Слоун опирался на гностическую дуалистическую теологию, в которой Бог Ветхого Завета переосмысливается как тиранический, невежественный демиург, а змей Эдема — отождествляемый с Сатаной или Люцифером — представляется как истинный носитель освобождающего знания для человечества, что согласуется с более древними гностическими и офитскими течениями поздней античности, которые аналогичным образом переворачивали моральные роли библейского змея и ветхозаветного бога. В рамках этой концепции Сатана рассматривался как реальный духовный принцип, достойный почитания — не как символ эгоизма или плотских желаний, а как подлинная искупительная сила, действительно противостоящая ложному, угнетающему божеству. Группа была крошечной, действовала с минимальной институциональной инфраструктурой и оставила относительно мало документальных следов, помимо того, что удалось собрать более поздним исследователям американских новых религиозных движений, — но она остается самым убедительным документально подтвержденным примером самоидентифицирующейся, организованной, теистической группы, поклоняющейся дьяволу, действовавшей в Америке до Лавея, что опровергает любые утверждения о том, что теистический сатанизм является просто реакцией против или более поздним ответвлением атеистического сатанизма Лавея, а не независимым и, в данном случае, более ранним течением.

Левый путь как более широкая категория

Теософские сочинения Елены Блаватской 1880-х годов — особенно «Тайная доктрина» (1888) — популяризировали «левый путь» (перевод санскритского vamachara) как категорию для духовных подходов, построенных вокруг трансгрессии, личной силы и сознательного отказа от навязанной извне божественной власти, в отличие от более традиционного «правого пути» подчинения установленной религиозной иерархии и морали. Это не был конкретно сатанизм — сама Блаватская использовала этот термин в уничижительном смысле, связывая его с тем, что она считала черной магией и моральной опасностью, — но категория, которую она назвала и популяризировала на Западе, впоследствии стала концептуальной основой для большинства последующих теистических сатанистских и люциферианских движений, многие из которых прямо называют себя последователями Левого Пути и прослеживают свое самопонимание, по крайней мере частично, через этот эзотерический словарь XIX века, а не через более позднюю, более узкую американскую и контркультурную концепцию Лавея.

Подведение итогов до 1966 года

В совокупности эти данные показывают нечто реальное, но, по сути, скромное по масштабу: долгое время существовавшее, разрозненное, в значительной степени неинституционализированное течение людей, рассматривавших Сатану, Люцифера или подобных враждебных духовных фигур как буквально существующие силы, с которыми стоит взаимодействовать — столетия народной магии и литературы о договорах, задокументированная и академически изученная французская оккультистка, открыто называвшая себя «сатанинской» и теистической в 1930-х годах, синкретический немецкий орден церемониальной магии, работавший с люциферианской символикой с 1926 года, и по крайней мере одна небольшая, организованная, самоидентифицирующаяся американская теистическая сатанинская группа, существовавшая с 1948 года. Чего эти данные не показывают, так это крупной, непрерывно существующей, сознательно «сатанинской» религиозной организации, сравнимой по масштабу, долговечности и публичной известности с тем, что создал ЛаВей после 1966 года. Это различие — между «теистическое почитание дьявола существовало до ЛаВея» (верно) и «существовала организованная, устойчивая сатанинская религиозная организация» «До ЛаВея» (что гораздо сложнее установить) — оказывается, имеет большое значение для спора, к которому мы переходим далее в этой статье.

Претензии Церкви Сатаны

Церковь Сатаны Антона ЛаВея и её нынешнее руководство во главе с верховным жрецом Питером Гилмором (который возглавляет организацию с момента смерти ЛаВея в 1997 году) заняли заметно эксклюзивистскую позицию в отношении того, кто вообще имеет право использовать слово «сатанист». В собственных публичных заявлениях Церкви теистический сатанизм описывается как оксюморон — позиция заключается в том, что «сатанизм», в правильном определении, начинается с атеизма и философского материализма, и что любого, кто верит, что Сатана — это реальное сверхъестественное существо, следует точнее называть «поклонником дьявола», а не сатанистом, поскольку в собственной трактовке Церкви сатанизм и поклонение дьяволу рассматриваются как противоположности, а не синонимы.

В опубликованном интервью Гилмор напрямую цитируется, описывая веру в сверхъестественные сущности — будь то Бог, Сатана или что-либо еще — как, по его словам, отражение отказа от разума, независимо от того, какое божество задействовано; он также заявил, что сатанизм, в понимании Церкви, исходит из предпосылки, что Вселенная принципиально безразлична, и в ней нет ни Бога, ни Дьявола, которые могли бы хоть как-то влиять на нее. С этой точки зрения, Сатана функционирует исключительно как символ плотской, гордой природы человечества и эволюционной силы энтропии, пронизывающей природный мир — название для резервуара силы внутри каждого отдельного человека, а не как сознательная внешняя сущность, которой следует поклоняться, к которой следует обращаться с просьбами или которой следует бояться. Церковь утверждает, что она была первой официально организованной религией, принявшей термин «сатанизм» в качестве публичного, институционального обозначения, и открыто отвергает легитимность претензий любой другой группы на это название, описывая свою собственную структуру как своего рода подпольную систему ячеек, объединенных общей философией, а не как иерархическую общину, основанную на поклонении.

Стоит отметить, что этот эксклюзивизм породил трения не только с теистическими сатанистами вне линии Церкви, но и внутри неё. Майкл Акино, высокопоставленный член Церкви Сатаны при жизни Лавея, покинул организацию в 1975 году на фоне споров о её направлении после смерти Лавея и основал Храм Сета, открыто переосмыслив сущность, лежащую в основе его практики — Сета, взятого из египетской мифологии, — как реальное, автономное, несатанинское божество, существовавшее до и независимое от иудео-христианского Сатаны, и намеренно отказавшись от слова «сатанист» в отношении своей собственной традиции. Основание Храма Сета само по себе является показательным фактом: даже высокопоставленный инсайдер, годами работавший в рамках атеистической системы взглядов самого Лавея, в конечном итоге пришел к выводу, что подлинно теистическая религиозная практика должна определять себя вне лексикона Церкви Сатаны, а не пытаться присвоить спорный ярлык «сатанист» системе верований, которую доктрина самой Церкви считала непоследовательной.

Почему это противоречит здравому смыслу

Вот наиболее убедительная версия аргументов против позиции Церкви Сатаны, подробно изложенная и основанная на её собственных взглядах.

Семантика здесь обратная. Практически во всех остальных случаях, когда религиозная идентичность строится вокруг конкретной фигуры — христианин (последователь Христа), буддист (последователь учения Будды), историческое использование термина «Мухаммад» связано с верой в пророческий статус Мухаммеда, последователи Харе Кришна, организованные вокруг Кришны как буквального божества, — это обозначение предполагает, что данное имя рассматривается как реальное в каком-то значимом, действенном смысле: существо, учитель или сила, существование которой действительно считается важным для жизни и практики практикующего. По обычной лингвистической логике и по аналогии практически с любым сопоставимым религиозным термином в английском языке, «сатанистом» должен быть тот, кто почитает, следует или преклоняется перед Сатаной как реальной сущностью — именно эту позицию, по мнению Церкви Сатаны, вообще нельзя отнести к настоящему сатанизму, относя его к менее значимой, слегка уничижительной категории «поклонения дьяволу». Называть атеистическое, чисто символическое движение «сатанизмом», одновременно отказывая в этом термине людям, которые действительно верят в Сатану, — значит переворачивать самое естественное значение этого слова, подобно тому, как атеистическое сообщество, называющее себя «Церковью Бога», настаивая на отсутствии Бога и отказывая в этом термине любому, кто действительно верит в божество, большинству сторонних наблюдателей показалось бы, как минимум, крайне странным и противоречащим здравому смыслу использованием этого названия.

Исторический приоритет явно не принадлежит и ЛаВею. Как подробно показывает приведенное выше исследование, небольшие теистические течения и почитатели дьявола существовали до 1966 года в доказуемой, документально подтвержденной форме: Мария де Нагловска публично и неоднократно называла себя «сатанинской», управляя организованным инициационным обществом под этим знаменем за тридцать четыре года до основания Церкви Сатаны; Офитский Культ Сатанас организовался как небольшая теистическая группа почитателей дьявола в Огайо восемнадцать лет назад; Fraternitas Saturni на протяжении четырех десятилетий использовала церемониальную люциферианскую символику к тому времени, когда ЛаВей открыл Черный Дом. Утверждение Церкви Сатаны о том, что она была «первой формально организованной религией, принявшей этот термин», основано на довольно узком и эгоистичном определении «формально организованной религии» — определении, которое, по совпадению, исключает все прецеденты, которые могли бы подорвать ее приоритетное утверждение, в то же время включая ее собственную сравнительно скромную деятельность в 1966 году. Если решающими факторами являются размер организации, её долговечность и последующая публичная известность, а не то, кто первым стал воспринимать Сатану как реальный объект поклонения под явно сатанинским знаменем, то это принципиально иной и гораздо более спорный критерий, чем тот, который обычно используется в рекламных материалах самой Церкви.

Объявлять других самопровозглашенных сатанистов нелегитимными — это необычайно смелое заявление для децентрализованного нового религиозного движения. Современный сатанизм во всех его ответвлениях не имеет центральной власти, общего священного писания, апостольской преемственности и исторической преемственности, сравнимой с более древними мировыми религиями, которым потребовались столетия для развития своей ортодоксии. Это заставляет утверждение Церкви Сатаны о том, что только она имеет право определять «настоящий» сатанизм, а его последователи — всего лишь запутавшиеся «поклонники дьявола», использующие неправильное слово для обозначения своих собственных убеждений, выглядеть не столько как устоявшаяся религиозная доктрина, передаваемая через законную власть, сколько как утверждение относительно молодой американской организации, основанной в одном городе, что она претендует на нечто вроде товарного знака на слово с гораздо более древней, географически более рассредоточенной и подлинно разрозненной историей, чем её собственное шестидесятилетнее институциональное существование.

Формулировка «безумие» исключает возможность дискуссии, которая действительно должна состояться. Характеристика Гилмором любой веры в сверхъестественные сущности как отказа от разума сама по себе является обоснованной философской позицией — многие атеисты и материалисты согласились бы с ней как с общим утверждением о теистической религии в целом. Но использование этой характеристики конкретно для определения того, кто считается законным членом собственной религиозной категории, а не просто как общий аргумент против теизма как такового, делает нечто совершенно иное: это превращает обычное философское разногласие о существовании сверхъестественного в лингвистическое ограничение доступа, фактически утверждая, что люди, которые не согласны с конкретными метафизическими убеждениями Лавея, не просто придерживаются ложных убеждений — им не разрешается использовать слово, которое большинство людей использовали бы для описания этих убеждений, даже если их убеждения явно предшествуют использованию этого термина самим Лавеем.

Другая сторона аргумента

Справедливости ради, позиция Церкви Сатаны не является просто произвольной или необоснованной, и для полного анализа следует рассмотреть её фактическую аргументацию с сопоставимой тщательностью, а не просто представить контраргумент.

Во-первых, научный консенсус действительно склоняется к ЛаВею в вопросах институциональной преемственности и устойчивости, если не в вопросе исключительного семантического владения самим словом: до 1966 года не существовало ни одной хорошо задокументированной, непрерывно действующей «сатанинской» религиозной организации, которая бы выжила и развивалась так, как Церковь Сатаны на протяжении почти шести десятилетий. Братство Золотой Стрелы Нагловской просуществовало всего около трёх лет, прежде чем распалось; Офитский Культ Сатаны оставался крошечным и в значительной степени недокументированным; Фратернитас Сатурни, хотя и существовало долго, никогда не было явно «сатанинским» в самоидентификации. Создание первым устойчивой, публично заметной и растущей религиозной организации под определенным названием — это реальный и исторически признанный способ, благодаря которому религиозные ярлыки приобретают свое доминирующее популярное значение с течением времени — подобно тому, как более поздние соборы, вероучения и институциональные церкви, а не самые ранние разрозненные и часто взаимно не соглашавшиеся друг с другом последователи Иисуса первого века, в конечном итоге определили, что «православное христианство» будет означать для большинства практических целей в течение последующих двух тысячелетий. Выживание и рост институтов действительно формируют язык, независимо от того, должны ли они это делать.

Во-вторых, собственный аргумент Лавея заключался не в том, что вера в Сатану логически невозможна или что теистические сатанисты лгут о своем опыте, а в том, что теистическая вера любого рода интеллектуально непоследовательна по его собственным явно натуралистическим стандартам — философской позиции, которую он имел полное право занимать и вокруг которой мог организовать целую религию, даже если распространение того же стандарта на ограничение доступа к слову с более долгой и разрозненной историей, чем у его собственного движения, является еще одним, и значительно более спорным, шагом, выходящим за рамки простого придерживания лежащей в основе философской точки зрения.

В-третьих, практически каждое новое религиозное движение сталкивается с внутренними спорами по поводу названия, подлинности и доктринальных границ, и эксклюзивизм Церкви Сатаны, рассматриваемый в этом свете, является довольно обычной и даже предсказуемой чертой молодого движения, осваивающего спорную территорию, а не чем-то уникально нелегитимным именно для проекта Лавея. В буддизме существуют давние споры между Тхеравадой, Махаяной и Ваджраяной о том, что представляет собой подлинное учение и родословная; первые несколько столетий раннего христианства были в значительной степени серией споров именно по поводу такого рода авторитета в определении, когда многочисленные конкурирующие группы называли себя христианами, осуждая друг друга как еретики; даже в современной викке существуют затяжные, продолжающиеся внутренние споры между такими традициями, как гарднерианская и александрийская викка, о том, кто обладает законной родословной и правом использовать слово «викканство» вообще. Решение Храма Сета полностью отказаться от ярлыка «сатанизм», вместо того чтобы бороться за него с Церковью Сатаны, можно даже истолковать как доказательство того, что отказ от спорного термина, а не продолжение оспаривания его принадлежности, иногда является более эффективным долгосрочным решением для подлинно теистического ответвления — прагматичный ответ именно на тот тип конфликта определений, который описывается в этой статье.

Почему этот спор важен не только с точки зрения семантики

Это не просто академический спор о словарных определениях. Споры о названиях такого рода имеют реальные практические последствия для вовлеченных людей. Юридическое признание религии, доступ к услугам тюремного капеллана, право на участие в судебных процессах по защите религиозной свободы, представительство в СМИ и простая повседневная социальная легитимность — все это на практике может зависеть от того, какую версию «сатанизма» общественность и правовая система сочтут подлинной или основной. Теистический сатанист, стремящийся к признанию своих искренних религиозных убеждений в судебном процессе, может столкнуться с общественным мнением, активно подкрепляемым самой крупнейшей и наиболее публично известной сатанинской организацией, о том, что «настоящие» сатанисты на самом деле вообще не верят в Сатану — что делает их собственные искренние теистические убеждения, по сравнению с ними, нелегитимными, маргинальными или даже мошенническими для сторонних наблюдателей, которые считают, что Церковь Сатаны представляет сатанизм в целом. В этом смысле спор, который со стороны может выглядеть как чисто семантическое придирание, имеет реальные последствия для небольшого и уже маргинализированного религиозного меньшинства внутри религиозного меньшинства.

Заключение статьи Антихриста Суки Содомии "До ЛаВея: теистическое почитание дьявола в западном эзотеризме и спорные претензии Церкви Сатаны на слово «сатанист»"

Исторические данные свидетельствуют о существовании реальной, хотя и скудной, разрозненной и, соответственно, скромной традиции теистического почитания дьявола, предшествовавшей Антону ЛаВею на срок от двух десятилетий до нескольких столетий, в зависимости от того, насколько строго определяется организованная религиозная практика: столетия фольклорных гримуаров и литературы о договорах, рассматривающих Сатану как буквальную, подлежащую обсуждению сущность, публично самопровозглашенный «сатанинский» теистический орден сексуальной магии Марии де Нагловской в Париже 1930-х годов, люциферианская церемониальная магия Fraternitas Saturni в Германии 1920-х годов и небольшой, с гностическими мотивами, Ophite Cultus Satanas Герберта Слоуна в Огайо в 1948 году — вот основные из четко задокументированных примеров. На этом фоне настойчивое утверждение Церкви Сатаны о том, что только её собственная атеистическая, символическая система заслуживает названия «сатанизм», в то время как теисты — включая тех, чьи традиции предшествуют самой Церкви — относят к менее значимому ярлыку «поклонники дьявола», является скорее спорным утверждением, чем установленным фактом. Семантический аргумент о том, что «сатанист» наиболее естественно должен описывать того, кто действительно верит в Сатану, имеет реальную силу, подкреплённую собственной внутренней историей Церкви, когда теистически настроенным членам в конечном итоге было проще покинуть её и полностью переименовать свою практику, чем напрямую оспаривать это название. В то же время, претензия Церкви Сатаны на институциональный приоритет и долговечность тоже не безосновательна, и подобные споры, в конечном счёте, являются знакомым и повторяющимся явлением в молодых, децентрализованных религиозных движениях, спорящих о том, кто имеет право писать собственные священные тексты — дебаты с реальными последствиями для небольших и менее заметных сообществ, оказавшихся в проигрышном положении.

Поиск по этому блогу

Магическое сюрреалистическое сатанинское искусство, изображения загробной жизни, ЛГБТК+ сатанизм.